Картошка из Пакистана

16 июня 2016

«В город за… картошкой» — так называлась корреспонденция, опубликованная автором лет двадцать пять — тридцать назад в газете «Республика Татарстан», в которой речь шла о том, как жители поселка Айша Зеленодольского района ездят за картошкой в город. Почему эта публикация вспомнилась? Да потому, что сама наша действительность не дает эту проблему забыть.

Но сначала — о самой проблеме, ибо допускаю, что многие представители нынешнего, более молодого поколения в заголовке той корреспонденции ничего интригующего не заметили. А ведь это нонсенс — ездить за картошкой в город. Ведь это все равно, что помидоры, например, возить с севера на юг или пушнину с юга на север. Да, и в советские времена были встречные перевозки, когда, стоя на железнодорожном переезде, мы наблюдали, как в прямо противоположном направлении шли, к примеру, эшелоны с углем. Туда — уголь, и обратно — уголь. Или с лесом. Туда — лес, и обратно — лес. Это удивляло потому, что тогда был Госплан, который, казалось бы, планировал все: сколько построить гидроэлектростанций и сколько произвести гвоздей, сколько выпустить ракет и сколько изготовить ботинок… Но даже он не мог все распланировать. Сейчас встречные перевозки тоже есть, только мы этому уже не удивляемся, ибо балом правит рынок.

Что касается айшинцев, то у них были объективные причины отовариваться «вторым хлебом» в Зеленодольске. Дело в том, что этот поселок был одним из тех экспериментальных населенных пунктов, которые еще во времена Леонида Брежнева, бывшего генерального секретаря ЦК КПСС (уточняю это, а куда деваться, если многие из молодежи не знают, кто такой Ленин), построили в целях смычки города с деревней. В этих поселках были газ, вода, даже центральная канализация. Но были и маразматические многоквартирные дома, в том числе в два­три­ уровня. Вот в таких поселках и проявилась проблема самообеспечения населения продуктами питания. При таких многоквартирных домах приусадебных участков не было­ — так, палисадники для цветов, а картошку предлагалось сажать в поле, зачастую в нескольких километ­рах от жилья, что затрудняло поселковцам обработку участков, ибо легковых машин не было. Вот многие от таких участков и отказывались, предпочитая ездить на рейсовых автобусах за картошкой в город.

Теперь зайдите в любой сельский магазин в пригородной зоне республики. Там вы увидите и мясо, и молоко, и сметану, и яйца, и морковь с репчатым луком. Уже и в город ездить не надо! Если бы деревня, которая, казалось бы, должна сама все это производить по своему историческому предназначению, этого не покупала, то этого бы на прилавках и не было. Но на прилавках это есть, а значит, есть потребитель.

Наблюдение, как известно, главный научный метод познания. Неважно, смотришь ты в телескоп, в микроскоп или невооруженным взглядом. Важно, чтобы наблюдения были долгими. Так вот, наблюдая за деревней в течение уже более полувека, обращаешь внимание на метаморфозы, которые или удивляют, или, по крайней мере, заставляют задумываться. И первое, что приходится констатировать не просто с грустью, но и с тревогой, это то, что деревня все больше и больше начинает съедать саму себя. Живя в деревне, жители все больше и больше отовариваются в сельмагах или в городских супермаркетах не только колбасой, хотя и это, если разобраться, нонсенс, но и овощами, и молочными продуктами. Все чаще мы видим, как едущие из города в деревню легковые машины везут ячейки с яйцами, сетки с картошкой. И эта тенденция, которая проявляется на протяжении уже многих лет, говорит если не о деградации деревни, как производителе сельскохозяйственной продукции, то, во всяком случае, о тревожных изменениях. Невольно воображение воспроизводит ящерицу, которая ест собственный хвост.

Самый очевидный показатель деформации деревни, который не нуждается ни в каких статистических выкладках, это сокращение поголовья скота в личных подворьях. Память прекрасно хранит картинки из деревенской жизни, когда в больших­ селах летом спозаранку на пастбища выгонялись по два­три стада, и в каждом стаде было по 150-­200 коров. Прошло два­три десятка лет. И что? В этих же селах набирается от силы один гурт, да и тот поредевший­. В разы опустошились подворья!

А посмотрите на огороды! Были годы, когда львиные площади их занимала картошка. Сейчас половина — это в лучшем случае многолетние­ травы или кормовая свекла, в худшем — бурьян. И особенно много запущенных огородов в малых населенных пунктах. Как результат — в 2010 засушливом году за «вторым хлебом» пришлось ездить в Белорус­сию и другие регионы.

А произошел обвал в 90­е годы, когда под шум и гам внедрения рыночных отношений были открыты границы, и практически бесконтрольно в Россию хлынул поток импортного продовольствия. Помните «ножки Буша»? А еще к нам потекло оттуда молоко, поехало мясо, и даже картошка, морковь и чеснок. И это — в Россию! С ее более, чем 100 миллионами гектаров пашни, с ее тучными черноземами! С ее крестьянскими подворьями, полными скота и птицы!

Конечно, надо было сначала построить шлюзы. Ведь у нас есть разные органы, которые получают большие деньги за охрану государственных интересов, и они, эти органы, должны были понимать, в какую сторону хлынет поток продовольствия после открытия границ — туда или обратно. А ума тут много не надо было, если знать, что фермеры в развитых странах получают от своих государств на гектар пашни 300-­400 долларов поддержки, а наши хозяйства — 400-­1000 рублей, а многие крестьянские хозяйства и того не получают. Кому легче играть ценами? Тем более, что нашим хозяйствам на большей части страны из­за суровых зим приходится, в отличие от стран с более мягким климатом, строить дорогие теплые помещения. И много приходится терять от бездорожья — вон у нас какие территории и расстояния.

Да, с колхозами надо было что­то делать, в этом сомнения нет: в них было много хорошего — коллективизм, ревизионные комиссии, отчетные собрания, ограничения по доходам для начальства, но немало было и разврата, хотя бы в виде уравниловки. Но что сейчас? Вместо маленьких колхозов, где все­таки можно было вести какой­то учет и контроль, породили кратно большие по размеру сельхозобразования, в которых их частный характер собственности только усиливает деградационные процессы и уж никак не побуждает коллективы к достижению высоких конечных результатов, развращая еще больше, чем в колхозах.

Как хочется думать, что в руководстве страны есть понимание ост­роты нарастающих в деревне проблем. Национальный проект 2006-­2007 гг., Государственные про­граммы развития сельского хозяйства и регулирования рынков сырья и продовольствия на 2008-­2012 гг. и 2013-­2020 гг., принятие Доктрины продовольственной безопасности, казалось бы, говорят о серьезной озабоченности людей, принимающих судьбоносные решения. И ведь действительно, поначалу какие­то подвижки обозначились: миллионы крестьянских хозяйств по всей стране в 2000­е годы оформили льготные кредиты на свое развитие: стали строить сараи, обзаводиться скотом, увеличивать товарность своих хозяйств. Благодаря бюджетному субсидированию эффективная процентная ставка в банках, уполномоченных для кредитования госпрограмм на селе, не превышала 3­4 процентов.

Все в один миг изменилось с началом кризиса, когда на Россию обрушились санкции объединившихся в один фронт государств во главе с США, падением цен на нефть и обрушением рубля.

Но, как говорит прокурор — «все понимаю, но закон есть закон». Деревня, сельское хозяйство, несмотря ни на какие принимаемые меры по ее социальному развитию и сохраняющиеся меры поддержки сельхозпроизводства, стареют. Да, происходит это медленно, с островками кажущегося благополучия и стабильности — это где талантливые и совестливые руководители хозяйств, несмотря ни на что, с обреченностью приговоренных ежедневно совершают свой трудовой подвиг, и с отчаянным стремлением отдельных крестьян выжить, о чем говорит хотя бы активное их желание строить семейные фермы. Но не зря же говорят — «плетью обуха не перешибешь». Даже если взять фермерские хозяйства, — только единицам удается жить более­менее благополучно. А должны быть благополучными основная масса средних хозяйств, которые сегодня, увы, просто выживают.

Известный ученый С.М.Скорняков нашел в сочинениях «О сельском хозяйстве» древнего римлянина Колумеллы, писателя и агронома (1 век н.э.) интересные высказывания. Отмечая в своих трудах, что сельское хозяйство «стоит ближе всего к муд­рости и находится с ней как бы в кровном родстве», Колумелла выражал недоумение по поводу того, что обучение земледельческому труду не налажено, в то время как сущест­вуют многие школы: красноречия, музыки, танцев, парикмахеров и т.д. «…Если бы в государстве никто не преподавал тех наук, которые мы упоминали выше, государство могло­ бы процветать, как это было в стари­ну. Города были и будут впредь счастливы и без актерского искусства, а также и без адвокатов; без земледельцев же люди, разумеется, не могут ни существовать, ни питать­ся» (Цит. по Скорняков С.М. От шумеров до наших дней. М., 1977, с.38-­39)­.

В 90­е годы, хотя и были приняты и Земельный кодекс, и законы о крестьянском (фермерском) хозяйстве, и был «силаевский миллиард» льготных кредитов для фермеров, все же в верхах бытовала главенствующая мысль: «заграница нас накормит». Но проходят годы, и все больше и больше видишь в деревне фактов, свидетельствующих о ее деградации, как производителе сельскохозяйственной продукции, которые говорят об обратном: заграница нас поставит на колени. Поставит, если не принять более серьезных, более решительных мер по поддержке деревни.

…На днях в Казани, на улице Ибрагимова зашел в продовольственный магазин. И увидел картошку в пакетах. В одних, по 12 руб. 95 коп. за килограмм, — наша, отечественная, разного размера и невзрачного товарного вида. В других — по 55 рублей за кило — из Пакистана, круглая, чистая, хотя уже и с проклевы­вающимися глазками. Продавщица сказала — берут и ту, и другую. И вроде бы это и неплохо — картошка на прилавке. И такая, и такая — на выбор. Но почему же на душе так тошно?

 

Владимир Белосков.

Вернуться в раздел "Разное"